Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

И вот тогда в первый раз положил ей руку на плечо.

Потом мы гуляли по набережной, и Лиза поздоровалась с каким-то человеком. Я спросил ее, кто это. И она ответила, что из их клуба.

– Танцор, что ли? – спросил я, и она обиделась.

– У нас нет танцоров, – сказала она. – Надо говорить «тангеро».

Уже зажглись огни на мосту и отражались в воде, как сложенные стопкой монеты.

– Тебя тоже так называют?

– Нет. Девушка – «тангера».

Я засмеялся. Лиза посмотрела на меня.

– Похоже на «пантера», – сказал я.

– Какой ты дурной, Славка! – ответила Лиза и стукнула меня кулаком в плечо, и я понял, что она больше не сердится.

* * *

– С отцом ладишь? Он не выпивает?

Я невольно усмехнулся.

– А сам?

– Несколько раз выпивал с друзьями, – ответил я, глядя Анне Павловне в глаза. Пусть видит, что я честный.

– Понравилось состояние алкогольного опьянения?

Я пожал плечами.

– Да в общем нет. Я спортом занимаюсь.

Она кивает, пишет.

* * *

Вечер. Папа сидит за работой. Но я вижу, что он не работает. У него другое лицо. Он смотрит в экран ноутбука. А я смотрю на него из кресла. В комнате пахнет клеем. Мы недавно поклеили обои. От этого кажется, что пахнет домом. Тем, прежним. Папа чувствует мой взгляд и спрашивает меня: «Как у тебя дела, кстати? В школе все норм?»

«Норм» – это он у меня научился.

– Завал полный, – отвечаю я, – математику не сдам, неверное. Даже базу.

Он моргает, отводит взгляд от экрана, сосредоточивается:

– Что? Правда? – папа думает, что я проверял его, слушает он меня или занят своими делами, а со мной только так, для виду общается. Я в такие моменты говорю ему: «Пожар! Мы все погибнем. Годзилла! У тебя за спиной!» А папа только отвечает: «Хорошо. Отлично, молодец. Это неплохо, Славка». А я наслаждаюсь, и по моему смеху он, наконец, догадывается, что что-то не так. Но в этот раз не вышло. Да я и не шутил.

– Правда, – отвечаю я.

– А в чем там проблемы у тебя?

– Да во всем. Я даже не знаю, что такое простое число.

– Простое… – папа закрывает глаза, чтобы повернуть свои мысли к математике. – Простое делится на себя и единицу.

– Они все делятся, – говорю я.

– Без остатка. Открой балкон, а то мы угорим тут от этого клея.

Я иду открывать балкон. Папа тоже встает и отправляется на кухню, гремит там чайником.

Я прохожу мимо его ноутбука. Там фото Герды Николаевны. Не голой, но, как бы это сказать, такой, как иногда в журналах, хоть и в одежде, но все равно… Она стоит в красном платье, повернув подбородок к плечу, и смотрит куда-то вдаль, как никогда не смотрят в обычной жизни. Папа вечно рассеянный, мог бы и закрыть свой ноут. Хотя что в этом такого, ничего неприличного.

– А у тебя как с работой? – спрашиваю я. Папа косится на ноутбук. Ему непонятно, говорю я всерьез или успел увидеть картинку. Ему становится неловко, и он говорит: «Ничего, ничего… норм».

Раньше мой папа был журналистом. Еще до развода с мамой. Теперь у него другая работа. Когда я его однажды спросил, кем он теперь работает, папа задумался и сказал: «Продаю Родину». Я заинтересовался. Я понимаю, что папа шутит, он совсем не похож на агента иностранной разведки. «Продаю лес японцам и китайцам», – пояснил папа. Оказалось, что папа действительно агент, но не иностранной разведки, а какой-то фирмы по продаже леса. Его туда институтский приятель устроил по знакомству. У папы на ноутбуке все время открыты какие-то графики, таблицы, технические задания. Когда он говорит по телефону, трудно что-то понять. «Нужны рогатки на техрейсы до Гродеково, оплата за куб с погрузкой на вагон. Половину радиально, половину тангенально… Высота кривизны два миллиметра, высота изгиба такая же… Обзол только с одной стороны».

Мне жалко лес. Вот нефть совсем не жалко почему-то. Она все-таки мертвая, а лес – живой.

Выходных у папы не бывает. Очень редко. Однажды в воскресенье он предложил мне: «Пойдем, пройдемся». Мы уже давно никуда не ходили вместе, как раньше в детстве. «А куда пойдем?» – спросил я. «А все равно». Я согласился. Мы не стали ничего готовить на завтрак. На улице было еще пусто. Воскресенье. Осенние листья лежали, прилипшие к сырому тротуару. Мы зашли в кафе, тоже пустое, взяли по чашке черного кофе и по куску пиццы. Над стойкой мелькала картинками плазма без звука, а за стеклом было видно, как на улице стоят деревья, освещенные утренним солнцем. Потом мы дошли до Дома кино. Народ редко ходит в этот кинотеатр. Взяли билеты. Билетерша предупредила, что фильм с субтитрами. Фильм был черно-белый, на немецком, субтитры на английском. Папа понимал с голоса и переводил мне, если я не успевал прочитать субтитры. Но я обычно успевал. А иногда он не понимал, и тогда я переводил ему то, что успел прочесть. В зале было пусто. Кроме нас, человек пять на двадцати рядах. Фильм нам понравился. Он был про старуху гейшу, которая решила вернуться в свой дом, который остался в радиоактивной зоне возле станции Фукусима.

Потом мы пошли гулять, просто так, по городу.

– А ты не жалеешь, что ушел из журналистики?

Он задумался:

– Ты знаешь, на самом деле – не очень.

– Тебе разонравилось?

– Нет. Просто я не считаю, что я ушел. Я думаю, что когда-нибудь смогу написать книгу… Такое, знаешь, журналистское расследование обо всем… – он замолчал, подбирая слово.

– О том, как ты продавал Родину? – подсказал я.

– Да… – улыбнулся папа.

– Но ты ведь сейчас тоже зарабатываешь на этом?

– Зарабатываю… Но ведь и Штирлиц получал зарплату в Германии.

Значит, папа мой все-таки как агент в тылу врага.

– А ты думаешь, что это твоя книга, когда выйдет, она что-то сможет изменить?

– Надеюсь.

И я понял, что на самом деле мой папа так не думает и поэтому, возможно, даже и не собирается писать книгу, а только для самого себя, в утешение думает и, может быть, иногда в это верит, но сам знает, что это неправда. Я это знаю, потому что у меня так тоже было. Когда я в десятом классе надеялся, что буду заниматься самостоятельно, без школы, и сдам экзамены по всем предметам, чтобы не оставаться на второй год.

– Знаешь, бывает в жизни так, что настоящий победитель в результате не получает ничего, – сказал папа.

Я тогда не очень понял, что